 | |
Впервые я увидел его в коридоре общежития Литинститута. Небольшого роста, тихий, с грустными глазами. А потом встретились на кухне – он стоял возле газовой плиты в ожидании, когда закипит вода в чайнике. Поговорили о разных мелочах.
- Ты у кого в семинаре? – неожиданно спросил Рубцов.
- У Ошанина.
Помолчал. Ничего не сказал. И уже при следующей встрече:
- Я знаю, ты из деревни. Свое не растеряй, закрой глаза на всякие модные веяния в поэзии.
Свое! Для Рубцова это было самое главное – свой мир, своя тема, своя родина. Кажется, еще Сергей Есенин сказал, что не получится истинного поэта из того, кто не нашел родины. Рубцову не было необходимости искать ее – он родился с обостренным чувством родины, раз навсегда полюбив скудный на урожай, но удивительно щедрый на людскую доброту русский Север.
|
Скорей, скорей! Когда продрогнешь весь,
Как славен дом и самовар певучий!
Вон то село, над коим вьются тучи,
Оно село родимое и есть…
|
Сегодня известно многое из биографии Рубцова. Но в свои студенческие годы он мало кому рассказывал о себе, да и то как бы вскользь, изредка повторяя:
- Что жизнь? Идет полосами…
Какими были эти полосы, приходилось только догадываться, читая рубцовские стихи. Но даже по отдельным первоначальным строкам некоторых из них нетрудно было уловить настроение поэта, его боль, растерянность перед будущим: «Мать умерла. Отец ушел на фронт…», «Замерзают мои георгины…», «Все движется к темному устью», «Стукнул по карману – не звенит…».
Нет, эти горькие признания Рубцова – не поэтический прием. За ними: детдом, работа на заводе и тралфлоте, чтобы как-то прокормить себя, первая любовь и крушение всех, связанных с нею надежд, долгие скитания без друзей и денег, вечное стремление иметь свой постоянный угол… Казалось бы, как тут не озлобиться, наглухо замкнувшись в себе и потеряв всякий интерес к жизни? Собственно, в какие-то особо трудные минуты так оно и было:
|
Постучали в дверь,
Открывать не стал,
Я с людьми не зверь,
Просто я устал,
Может быть, меня
Ждет за дверью друг,
Может быть, родня…
А в душе – испуг.
|
Но душа оттаивала, едва поэт открывал окно: «и все лучи, как сотни добрых рук, мне по утрам протягивало солнце…».
Солнце для Рубцова – это образ России. А в том время само слово «Россия» оказалось как бы под запретом. Считалось (а иные до сих пор считают), что о любви к родине говорить всенародно не следует: она, эта любовь, должна выражаться в делах, а не на словах… Рубцов доказал обратное: о подлинной любви нельзя молчать, она – естественное состояние человека и, стало быть, только через нее приходит к нему осознание самого себя, своего места в мире.
Впрочем, Рубцов, пожалуй, доказал не «обратное», а выразил естественное состояние души, способной любить, выявив тем самым хроническую неспособность к любви умствующих стихотворцев, стыдящихся, якобы, передать свои истинные чувства громкими словами.
Как бы то ни было, ныне поэтические сборники Рубцова можно увидеть в руках молодых и стариков. Песни на его стихи звучат в исполнении народных хоров и рок-групп. Новые материалы о нем охотно печатают издания, придерживающиеся разных направлений.
Однако тогда, в семидесятом, когда Николаем были написаны лучшие его стихи, без которых сегодня невозможно представить ни одну хрестоматию, он, не имея в кармане лишнего рубля, обивал пороги редакций, неожиданно уезжал из Москвы, возвращался и на некоторое время находил успокоение в общежитии Литинститута.
О людях, которые его окружали, он судил с присущей ему прямотой, подчас резко, категорично, но всегда тянулся к ним, не столько нуждаясь в их поддержке, сколько из-за неизбывного желания прикоснуться своей одинокой душой к чужой радости, а может, и боли. Поэтому его можно было застать то в одной комнате общежития, то в другой. Хотя, помнится, по-настоящему ни с кем из студентов не дружил. Но свои стихи любил читать всем – хороший ли, по его мнению, перед ним человек или не очень. Обычно это происходило так: сидит в небольшой компании, вяло поддерживает разговор и вдруг, поникнув головой над столом, начинает безо всякого предупреждения:
|
Я буду скакать по холмам задремавшей Отчизны,
Неведомый сын удивительных вольных племен!
|
Иной попытается одернуть Николая: дескать, время до стихов еще не дошло, но другой, уже зачарованный мелодичной грустью рубцовских строк, украдкой, чтобы не заметил читающий, подносит палец к губам. А прозвучит последняя фраза стихотворения – и все как ни в чем не бывало продолжают прерванный разговор.
Поразительно, но Рубцов нисколько не обижался на такое, казалось бы, пренебрежительное отношение к его стихам со стороны товарищей. Складывалось впечатление, что и мысли свои в простой беседе он мог выражать только языком поэзии, никого этим не шокируя. И впрямь – к подобной манере общения Николая привыкли, хотя истинный смысл его творчества понимали в то время немногие. Нередко, к примеру, кто-либо из студентов, услышав имя Рубцова, иронически замечали: «А, это тот, кто написал: «Как много нынче клюквы на болоте!..».
Я жил тогда в одной комнате с талантливым ярославским поэтом Александром Гавриловым, ныне покойным. И вот поздно вечером стук в дверь – Рубцов. Присел к столу, несмело спросил:
- Выпить ничего нет?
Гаврилов развел руками.
- Ну и ладно! Почитай что-нибудь.
Александр прочитал свое стихотворение «Колокола», в котором были такие финальные строки:
|
Мне чужды ложные признанья
И заявляю только так:
Я вижу в том свое призванье –
Всегда звучать с Россией в такт!
|
Рубцов выслушал до конца, неожиданно встал:
- Бойко, только – не изнутри.
И, не попрощавшись, вышел. Мы недоуменно переглянулись, но тут же успокоились: мол, не в настроении человек, бывает… И только потом до меня дошло: прислушиваться к голосу собственной совести – вот что значит писать «изнутри». В то время, к примеру, как в стране всеми силами пытались слить город с деревней, то есть – вконец разрушить последнюю, Рубцов с горечью признавался:
|
Меня все терзают грани
Меж городом и селом…
|
Он остро, до физической боли ощущал, что одно без другого существовать не может. Поэтому и метался между городом и деревней, нигде не находя покоя, хотя на родной Вологодчине «у церковных берез, почерневших от старости», чувствовал себя гораздо уверенней, свободней. Но приезжал в Москву – и опять черная тоска скреблась в сердце. И опять его растерянный взгляд блуждал по столичным улицам в надежде отыскать тихий уголок, чтобы уединиться, спокойно подумать.
Лишь однажды я увидел Рубцова легким, подвижным, улыбающимся. Оказывается, в одном из толстых журналов была опубликована подборка его стихотворений. Мы брели по осеннему Тверскому бульвару. Теплый октябрь играл предзакатным солнцем.
- Единственная публикация без сокращений и искажений,- по-детски радуясь, говорил Николай. – А то недавно в «Литературке» пропечатали… У меня было: «Еще у нас в деревне мглистой Христова бабушка жива, и на лице ее землистом растет какая-то трава». А они: «старушка древняя». Правда, мой вариант лучше?
Неожиданно Рубцов подошел к пылающему на бульваре клену, сорвал несколько огнистых листьев. И не успел я подумать: «Кому? Зачем?», как он протянул их первому встречному. Им оказался молодой, одетый во все модное парень.
- Спасибо! Но… лучше… Лучше будет, если вы подарите это женщине.
Николай, нисколько не обескураженный таким ответом на знак его внимания, метнулся к задумчиво шагающей по бульвару девушке.
- Прошу.
Та сначала опешила, но, видя перед собой добрую, столь обезоруживающую улыбку незнакомца, с благодарностью приняла букет кленовых листьев.
Кстати, «жест» Рубцова – дарить прохожим осенние листья, переняли у него иные из наших студентов. Но у Николая получалось это куда проще, естественней…
У памятника Пушкину мы расстались.
- Договорился здесь о встрече с товарищем, - протянул он мне руку.- Извини.
Спускаясь в подземный переход, оглянулся на Рубцова. Заметил: его фигура, казалось, сжалась, глаза опять сузились, устремившись как бы сквозь бронзовое изваяние Пушкина – туда, в нашу историю…
Бывший мой однокурсник, нижегородский писатель Александр Сизов, однажды летом пригласивший Рубцова в свою родную деревеньку на Ветлуге, потом рассказывал:
- Доехали и, не заглянув в избу, вышли на берег реки. «Какая красотища!» - ахнул Николай. И было от чего прийти в такое восхищение: высокий берег, на котором мы стояли, резким обрывом спускался к воде, а по ту сторону – леса, леса… Присели на травку. Слово за слово, и я рассказал своему гостю местную легенду об атамане Ляле, который, по преданию, разбойничал в этих самых лесах. По сути дела, это страшная и вместе с тем трогательная история одной любви… Николай, внимательно выслушав меня, вздохнул: «Да, подобное на Руси могло быть». И, кажется, забыл об этой легенде, да и потом, пока мы отдыхали на Ветлуге, не напоминал о ней, а пришла пора уезжать, вдруг предлагает: «Хочешь, почитаю что-нибудь из поэмы о Ляле?». Я оторопело уставился на него. А Рубцов, точно подогретый моей растерянностью, стал читать удивительно четкие строки…
Кстати, легенду о Ляле мы, литинститутовцы, не однажды слышали от Сизова. Да, история занимательная, поэтичная, достойная того, чтобы по ее мотивам написать рассказ или повесть, а может, и роман. Но никто даже и попытки такой не делал. Возможно, не доставало воображения, знания каких-то конкретных событийных моментов этой легенды. А вот Рубцов взял и написал лесную сказку – так он сам определил жанр своего произведения.
И, возможно, только потому, что лично побывал в местах, где могло разыграться это драматическое действо.
И все-таки Рубцов – поэт своего времени. Он писал только о том, что мучительной болью проходило через его душу – о «тихой родине», святой любви к ней. Печатался мало, с эстрады не выступал, хотя свои стихи читал сочно, выразительно. Да и вообще поэзию считал делом интимным, полагая, что «не она от нас зависит, а мы зависим от нее». Только наедине с поэзией он забывал о горечи своих утрат, хотя во многих стихах нет-нет да и вспоминал о них, томимый, как оказалось впоследствии, пророческим предчувствием: «Я умру в крещенские морозы…».
Тем не менее, читая стихи Николая Рубцова, становишься просветленным, думаешь о вечном и невольно вспоминаешь его самого, представляешь его «звезду полей», так ярко вспыхнувшую на нашем поэтическом небосклоне.
Наверное, он, не терпевший будничного мельтешенья, суетности, глубоко чувствовал, далеко смотрел. И это чутье, пристальность и зоркость взгляда дала поэту, познавшему горечь сиротства, его одна-единственная мать – Россия…
И снова память, как взрывная волна, отбрасывает меня на несколько десятилетий назад – в первоначальное лето семидесятого года прошлого столетия. Я сижу в беседке возле дома Герцена. В руках – закрытый учебник по марксистско-ленинской философии: перед сдачей зачета решил немного расслабиться.
Рубцов, вышедший из здания литинститута, присаживается рядом.
- Как ты относишься к Евтушенко?
Я не ожидал такого вопроса и поэтому машинально проговорил:
- Нормально.
- А читал его стихи в последнем «Дне поэзии»?
- Читал. Звенящие стихи,- полушутя-полусерьезно ответил я.
- Вот именно! – Рубцов снял с головы берет, энергично помахал им над собой и, изображая свист ветра – «у-у-у» -, заговорил едко, напористо, что бывало с ним нечасто: - Звенящие, свистящие, шумящие! Есть такое понятие – верховой ветер. Подвывает где-то там, вверху, а землю не освежит, травинки в засуху не колыхнет, только собравшуюся тучку разгонит. Так и нынешняя поэзия: уши закладывает от ее крика, а на душе пусто.
Николай неуловимым движением сунул в рот помятую «беломорину», прикурил, и этого времени ему оказалось достаточно, чтобы перенестись мыслями в другое столетие.
- Не говорю уже о Пушкине… Возьмем Тютчева и Фета. Мы о них чуть ли не с презрением – поэты чистого искусства. Чистого в смысле настоящего, без всяких примесей – согласен. Потому что чистыми глазами глядели на мир и в стихах не себя выпячивали, а жизнь через себя показывали. А, да что там!... – Рубцов встал, бросил окурок в стоявшую рядом урну, спросил: - А ты, значит, сдаешь философию?
- Да, надо, - нехотя выдавил я из себя.
- А ведь я тоже сдавал ее… марксистско-ленинскую, - особо подчеркнул он и зашагал к выходу из ограды. (Николай Рубцов закончил Литературный институт в 1967 году, то есть в год моего поступления в это учебное заведение).
Еще и еще раз припоминая те мгновения, мысленно кричу ему вослед: «Зачем тебе нужна была эта философия? Ведь ты в себе самом носишь мир, который превыше всяких философий».
Кричу – нет ответа. Однако под рукой – книги Рубцова, и, погружаясь в его поэзию, снова слышу голос Николая, ощущаю на себе его пристальный, грустный взгляд.
Согласимся: трудно в нашей жизни тем, кто готов отдать страждущему последнюю рубашку (рубашки-то этой нет), кто слышит «печальные звуки, которых не слышит никто». Таким был Рубцов. И когда становилось невмоготу от сознания своего бессилия помочь другим, хоть как-то самому утвердиться в этом мире, тогда поэт пытался улыбнуться сквозь слезы:
|
Мне поставят памятник на селе!
Буду я и каменный навеселе!...
|
Бытует мнение, что Рубцов много пил. Было – сам видел. Пил, но не пьянел, а еще глубже уходил в себя, в свое, я бы сказал, подсознание, откуда разражался опять-таки горькой шуткой, которая доходила далеко не до всех.
В то время на творчество Рубцова смотрели как на нечто слишком традиционное, оставшееся в девятнадцатом веке. Недаром и в аннотации к сборнику стихов «Звезда полей» о поэзии Рубцова сказано довольно скупо, с некоторой осторожностью: «В книге… поэт ведет неторопливую беседу о своей жизненной дороге, о встречах с людьми, среди которых – крестьянки и лесники, рыбаки и матросы» и т.д.
И, пожалуй, первый, от кого я услышал много лестных слов о стихах Рубцова,- мой однокурсник Вячеслав Антохин:
- Попомните меня – через пять-шесть лет о Рубцове заговорит вся Россия!
Ошибся Вячеслав: прошел год – и имя поэта, его судьба, его поэзия пронзительной болью отозвались в сердцах многих русских людей. К сожалению, уже после смерти Николая…
Весть о его трагической гибели застала меня в зимней деревне на Рязанщине. Помню, выехать на похороны не мог - да и не успел бы. Но, вглядываясь в разыгравшуюся за окном метель, я поздней ночью, наконец-то перестав метаться по избе, записал в блокноте:
|
Тебя крещенскою зимой
Все, кто до места провожали,
В холодный лоб поцеловали,
Свершили дело - и домой.
Несмело выпили друзья,
Душой над столиком поникнув…
Хоть были горькими поминки -
Не горше, чем судьба твоя.
|
Никуда не денешься – вот уже несколько десятилетий нет с нами Николая Рубцова. Но всякий раз, листая свежие журналы, никак не могу поверить в то, что уже никогда не найду на его страницах новые стихи крупнейшего русского поэта. Однако и те, что он оставил нам, ныне прочитываются по-новому, ибо пронизаны общечеловеческой болью, в них живет его душа, которая, по признанию самого Рубцова, «свои не помнит годы». Не могу еще поверить и потому, что мысленно представляю его таким, каким увидел в последний раз…
Как-то вечером подхожу к общежитию, навстречу – Рубцов: в сером, неброском костюмчике, шея укутана шарфом, один конец которого перекинут через плечо, на голове – берет.
- Куда? – спрашиваю.
- Пройдусь немного.
- Так холодно же. Пальто бы набросил.
- Пальто?- глянул на меня непонимающе. – А, забыл… Да я ненадолго…
- И неторопко зашагал по улице.
Таким и запомнился мне Николай Рубцов – грустным, озябшим, медленно уходящим в свою последнюю осень. Но и оттуда, из глубины времен, не перестает звучать его завет:
|
Россия! Русь! Храни себя,храни!
|
|
|
СЛЕДЫ
Памяти Н.М.Рубцова
Озеро. К ветру притёрся тростник.
Сумерки, сырость - не пахнет ночлегом.
Страх, словно ряской заросшая сеть,
Тащится сзади. Но, кажется, свет…
Вскинулся путник на холмик - и сник:
Нет, это дождь вперемежку со снегом.
Жилка полней и больней на виске.
Зябко поёжился - скоро метели.
Может, вернуться по свежим следам?..
Через плечо оглянулся, а там
Ночь провалилась в следы на песке -
В небо они, словно звёзды, взлетели.
Пальцы горящий окурок обжёг.
Вздрогнул - дыханьем виденье развеял,
Дальше пошёл… Ни огня. Ни жилья.
Ночь позабыла, но помнит земля,
Как вырывались следы из-под ног,
Путь освещали ему, розовея.
Бабка проснётся на зорьке - мороз.
Глянет в окно - затаится в тревоге.
Боже! Бредут по деревне следы,
Полные света и чистой воды.
Кто-то - похоже, ослепший от слёз -
Их догоняет по скользкой дороге.
«Бедный! Наверно, давно без еды.
Грех не уважить чайком и приветом».
В садик выходит и машет рукой:
- Стой! Отдохни, обогрейся, родной!.. -
Слышит: стучатся в калитку следы.
Путник пропал, поравнявшись с рассветом.
1985
|
Присылайте комментарии на e-mail
Либо обсудить на forum.kadom.ru
 | | |
Материалы сайта распространяется на условиях лицензии Creative Commons BY-NC