Поэт Иван ГРИШИН

Статья

«Из недавней истории села Кущапино»

Статья именно о них, моих односельчанах, которые уже все ушли на тот свет, кроме Орловой Анны Тихоновны – дочери того самого Тихона Савельича, из стихотворения «Под кленом» .

Также можете почитать:
- подборка стихотворений «Там, где было светло и велико...».

ОТКУДА ПОШЛО НАЗВАНИЕ СЕЛА КУЩАПИНО?
Есть ли исторические изыскания на сей счет? А пока я излагаю свою более-менее вероятную версию. Оказывается, куща - это не только роща, заросли и т.д., но и землянка (В.И.Даль). Людей, которые селились в таких землянках, называли "кущевиками". Но для того чтобы выкопать землянку (и, возможно, не одну), необходимо было спилить, срубить несколько деревьев - тем более, если кущевики селились рядом друг с другом (в целях безопасности так и должно быть). Таким образом стало зарождаться, расширяться поселение среди вырубленных деревьев - на пнях. Кущи - землянки среди пней. Куща и пни. Постепенно "пни" трансформировались в "пино" - так благозвучней называть место, где жили наши предки. Вот и получилось - КУЩАПИНО.

Пряники из полыни

Публикация из журнала «Советский воин» (№10 за 1991 год).

Опять поезд увозит меня из Москвы в мещерскую глухомань, в отчий край. И опять болит сердце: как там родители в наше столь нелегкое, тревожное время?.. Какой надеждой и верой живут мои земляки? То и дело выхожу в тамбур, курю, припоминаю знакомые лица, представляю занесенные снегом избы, лошадку, с завидным старанием тянущую по морозцу возок с сеном, и поля, поля, как и сотню лет назад, обступившие деревню, но уже одичавшие, залитые в эти минуты мертвенным светом луны...
Стою курю.
Радостно, грустно, больно...
От железнодорожной станции Сасово до Кадома добираюсь на автобусе. Впереди – родная деревенька Кущапино... Моя отрада и печаль! Теперь туда гонят на четырех колесах по каменке, но глубинка осталась глубинкой: ни новый магазин, ни несколько недавно построенных домов не спасают положение – улочки грязные, с глубокими колеями, домишки всякие, в основном фасада неказистого, народ все в телогрейках да сапогах. В общем, без каких-либо декораций здесь можно снимать кино о колхозной жизни 50-х годов.
У магазина – очередь за хлебом. Так раньше собирались в засуху у колодца, чтобы успеть начерпать воды для полива. Только вот настроение, чувствую, не то – люди издерганы, озлоблены до крайности... Прислушиваюсь к разговору.
- Помню, при Хрущеве за хлебом тоже часами выстаивал, - говорит мужчина лет сорока, кряжистый, с лицом обветренным и грубоватым, едкий юморок в глазах. – А ведь мы его, хлебушек-то, сами и выращиваем...
- Да, чайком нынче не побалуешься. Разве что по праздникам.
- Зато лаврового листа полно!..
- Приправа есть, да ею одной сыт не будешь...
Из магазина выходит старейшая колхозная пенсионерка Екатерина Ильинична Трушина, нагруженная хлебом. Беру ее авоську в свои руки, шагаем по снежной улице.
- Ты што-то в деревне совсем редко бываешь... Стало быть, московские калачи слаще? – упрекает она. – Разбежались молодые, разъехались. А Кущапино-то наше раньше (да ты, знать, еще помнишь?) на всю округу славилось красотой. Здесь дорога широкая проходила, по обе стороны от нее дома добротные стояли. Каждая семья до революции корову имела, да овцы там, птица... А то што? Луга за деревней были отменные... Жили безбедно. Земля у каждого была своя, не купленная, не арендованная. Ну и берегли ее, родную, обрабатывали заботливо, потому и урожаи были хорошие. Осенью обозы в город нескончаемо шли. А назад мужики товар разный привозили... Словом, и сами неплохо жили, и других кормили...
Алексей Матвеевич Трушин, муж Екатерины Ильиничны, встретил нас возле дома. Отложив в сторону топор – рубил свеклу для коровы – протянул руку, тяжелую, мозолистую. И не мудрено: считай, всю жизнь проработал в колхозной кузнице, да и сейчас нередко заглядывает туда – помочь, посоветовать...
- Свекла-то такая крупная! Неужели на своем огороде вырастили?
- Где там на своем, - вздыхает старик. – По разнарядке на каждую семью по десять соток с весны дали. Обрабатывай, выращивай... Правда, половина урожая в колхоз... А куда деваться? Скотину-то надо кормить. Раньше комбикорма давали за сданное молоко, теперь вот за свеклу горб гнем. А была своя землица!...

- Давай, отец, ведро-то, пойду корову накормлю, а вы поговорите, - и Екатерина Ильинична направилась к открытым воротам.
- И что же? Если, скажем, будут гарантированы права подлинного хозяина, вернутся ваши дети в деревню?
- Вернутся, - убежденно отвечает старик. – Не хотелось бы, чтобы после меня все пропало – и дом, и корова, и вообще...
Алексею Матвеевичу – за восемьдесят. Но еще крепок, работник – каких поискать. Поэтому и не очень унывает. Иногда и выпьет – не без этого. За плечами – война... Вернулся домой, вскоре умерла жена. Приглянулась соседка – солдатская вдова. Посватался... С тех пор живет он с Екатериной Ильиничной – дружно, без скандалов. И все-таки в голосе бывшего фронтовика проскальзывает обида на государство, которое защищал с оружием в руках: - Силы есть – жить можно. А сляжем, кто о нас позаботится? Вот вчера в магазине кило колбасы дали как ветерану... Приятно, конечно, но в то же время стыдно: в войну-то в наших краях и то лучше жили. Сейчас, говорят, заграница нам помогает, посылки разные шлет. До нас они не доходят... Довоевались, значит, подачки вынуждены принимать... А вот еще один горемыка идет, - и старик замолчал, доставая из кармана помятую пачку с папиросами – прислал сын из Рязани.
К нам приближался человек, которого я не сразу узнал – сгорбленный, с палочкой в руках... Михаил Кузьмич Малышев! Помню его веселым, бодрым, всегда в работе... Где трудно – там он, и вот теперь...
- Матвеев! В магазин, говорят, хлеб привезли? – обращается он к моему собеседнику.
- Привезли, - подтверждает тот.
- Сходить иль нет? Может, дойду... Что-то опять занемоглось. А сахарок-то, случаем, не завезли?
- Нет.
- Вот беда, чаю попить не с чем... Ну да ладно, обойдусь. Может, старуху за хлебом послать? Да куда ей, не доберется до магазина-то, - ишь, снегу опять намело! Пойду до дому, сухарики еще остались...
Михаил Кузьмич медленно заковылял в конец улицы. Тут же с ведрами в руках появилась другая моя соседка – Анна Тихоновна Орлова. Года три назад умер ее муж – инвалид войны. Горе конечно же состарило и без того пожилую женщину, но тяга к людям, желание поговорить с ними осталось у нее прежними.
- Ой, хорошо, что вода рядом. Тяжело, знамо дело, я уж по полведра ношу. Дальше-то как жить? На нашем конце одни старики остались. Вот считай, - и она стала загибать пальцы на руке, - Егор Осипов, Роман Махин со своей, братья Малышевы... Да что там говорить! Попробуй в таком возрасте коровку-то содержать? Помрем скоро – деревня наша порушится.
- А ты-то, теть Нюр, корову не держишь разве? – спрашиваю.
- Нету, родимый... Продала... - горестно отозвалась Анна Тихоновна. – Неужели там, наверху, не знают, как мы балдачимся?
- Знать-то знают, да лишний раз к людям не смеют спуститься. – Это мой отец. Услышав наш разговор, он вышел из дома с ведром в руках. Ветеран войны, он рассуждает со стариковской категоричностью. – Сегодня даже районное начальство знает деревню только по сводкам. Кто-нибудь из вас помнит, чтобы за последнее время, к примеру, инструктор райкома заночевал в колхозе? То-то. Говорят, нет нужды: на машине приехал, на машине уехал. Ничего тут не поделаешь. И я вовсе не призываю слезать с машин и ходить пешком с полевой сумкой на боку, ночевать в избах и есть за ужином горячую картошку с огурцом... Но поговорить-то с нами надо. А то получается, что выжали из нас соки – и все, стой на обочине да поднимай руку: авось кто-то заметит, поможет... Вон Логин: век доживает в четырех стенах, никто не вспомнит о нем. А ведь столько лет председательствовал у нас!

Михаил Николаевич Логин – один из старейших жителей деревни. Направляюсь к нему.
Блюдечко там и ходит в старческих руках. Все казалось: чай прольется. Но Михаил Николаевич пил аккуратно, не торопясь. Вытер губы ладонью, пригласил в горницу. Все не спеша, толково. Его сын, тоже уже старик, Василий Михайлович, участник прошлой войны, с грохотом придвинул стул к печке, уселся напротив. Зная, что отец плохо слышит, ворчливо сообщил:
- Ленивый он у нас. Замучились с ним.
Правда, тут же похватился: «ленивый» Михаил Николаевич в свои восемьдесят пять баньку срубил. Десять лет служит.
- А сколько же сейчас Михаилу Николаевичу?
- Девяносто шесть стукнуло. А мне – семьдесят. Всю жизнь на колхоз ухлопали... Мария Семеновна нас охаживает – жена моя. Как же, хозяйство держим. У нас так: перестал хотя бы по дому шевелиться, считай, помирать скоро. Пока на себя работаем – живем. А государство-то от нас совсем отвернулось: полешко какое со скрипом выпросишь, корм для скота – опять с руганью. Нет, не дай бог быть пенсионером!..
- Сейчас прибавку к пенсии дали...
- Компенсацию, ты хочешь сказать. За повышение цен... - перебил меня Василий Михайлович. – Несерьезно все это... Где-то я читал, что у некоторых кочевых народов был такой обычай. Когда охотник становился старым, слабел и не мог больше охотиться, его оставляли в шалаше (или как у них там, яранге, что ли?) с недельным запасом пищи. И дальше кочевали... Не так ли руководство страны решило поступить с нами? – На лице ветерана войны горечь и возмущение. – И после всего этого правительство осмеливается просить у нас поддержки? Ну да ладно. – Он махнул рукой. – Обойдемся и без подачек, чай, не калеки...
«А ведь есть в деревне и инвалиды войны, - подумал я. – Они-то как живут?» Вспоминаю одного из них – Илью Ивановича Орлова. Вернулся с фронта без руки, а пахал и косил в колхозе не хуже других. Домишко свой неоднократно перестраивал – обходился без всякой помощи. Умер – и осталась вдова ни с чем...
С таким вот невеселыми мыслями я заглянул в избу Матвеевых.
- Как там Москва-то? Плохо? Никакой надежи?.. – такими вопросами встретил меня инвалид войны Константин Акимович. – Как жить будете без опоры, без веры? У меня-то опора есть – жена. Надежда Евсеевна. Она сейчас во дворе прибирается. Это, знаешь, не женщина – комзолото...
Он стал сворачивать самокрутку. Обветренное, морщинистое лицо как бы светилось изнутри – стало мягче, теплее, но он не торопился продолжать разговор, молча задымил цигаркой и, казалось, забыл обо мне.
Приезжая в родную деревню, я не часто, но заходил в этот дом, потому знал о судьбе Матвеевых почти все.
...Он вернулся с войны безногим. До деревни добрался на попутной подводе, притаился возле крайней избы, выжидая темноту. И только ночью вошел в дом, выдав себя стуком костылей... Рано утром проснулся, услышав плач. Пригляделся: жена Надежда стоит в углу и рыдает над его костылями. «Нет! – тут же решил про себя. – Никому обузой не хочу быть. Немного погощу и уеду».
В полдень, вернувшись с работы, Надежда не нашла его дома. Вышла в сад, увидела мужа за копной сена. Спросила, сдерживая обиду: «Прячешься? Видеть не хочешь?» В сердцах он накричал на нее, мол, в жертвах не нуждаюсь... Она тогда сдержалась, худого словечка не сказала в ответ: чувствовала, как ожесточилось его сердце. И понимала, что не отогреть его не за один день, не за два.
Жизнь постепенно налаживалась. Он и кладовщиком работал, и объездчиком, она – в полеводческой бригаде. Росли дети, а сами старели. Седина в волосах пробилась, может, и не от годов – от нелегкой судьбины. Но вот что достойно уважения: ни он, ни она никогда не считали, что жизнь обошла их счастьем. Когда я спросил об этом у Надежды Евсеевны, она сказала: «А бывает ли счастье легкое? Что легко, то, наверное, по-другому называется?»
Я смотрел на нехитрую обстановку в избе, на старого солдата, и сердце сжимала боль: на пороге уже другая беда – стала сильно побаливать единственная нога. Константин Акимович обратился к врачу, а тот – как обухом по голове: «Дело серьезное, придется отнимать...» «И не подумаю, - взъерошился фронтовик. – С одной-то ногой я на человека похож, а так...» Жена, слышавшая этот разговор, только судорожно проглотнула жесткий комок слез...
- До чего страну довели, - продолжал Матвеев. – Пенсию получаю, а потратить ее не на что – в магазине ничего нет... Курева хотя бы дали!
Старик глядит в окно, часто дышит. Но глаза чистые, спокойные. Вдруг в них появляется какой-то странный, нервический блеск. Он пытается встать, но, так и не сумев оторвать свое тело от постели, наклоняется ко мне и – полушепотом:
- Жил тут у нас один, прибился к деревне из Мордовии – его-то село снесли. Фронтовик. Скитался по углам, пробовал жизнь наладить – не вышло: никаких прав не добился. Ходит слух, где-то в поле или в лесу помер... Ты мне скажи: за границей ведь тоже есть разные там ветераны, пенсионеры. Ужель и они подобно нашим мытарятся?
Честно говоря, вопрос застал меня врасплох. Я замешкался, не хотелось огорчать ветерана, а он хитровато улыбнулся, достал из-под подушки обрывок какой-то газеты, предложил:
- Почитай вот...
В газетной публикации рассказывалось о льготах, которыми пользуются пенсионеры за рубежом. В США, к примеру, где имеется значительно меньше и ветеранов и вооруженных сил, и, само собой разумеется, ветеранов войны, создано, однако, для этих целей специальное министерство. Оно так и называется: министерство по делам ветеранов. В нем есть управления, которые занимаются и проблемами льгот, привилегий, и медицинским обслуживанием. Есть даже управление по вопросам захоронений. Вроде бы странно звучит. Непривычно как-то. Зато ни один американец «не сгнил в безвестности». Зато заокеанский ветеран, готовясь уйти в мир иной, уверен, что близким своим хлопот не причинит. Потому что знает: государство, которому он служил, полностью берет на себя заботу о его последнем шаге по земле, вплоть до выплаты нескольких сотен долларов родственникам в качестве пособия. Наши же ветераны в вечном страхе: ведь у нас ныне и с гробами дефицит.
- Я вот что думаю на сей счет, - подождав, пока я не прочитал заметку, заговорил старик. – Америка, конечно, страна богатая, не нам ровня. Но вишь, как они своим богатством-то распоряжаются? Не выбрасывают коту под хвост, как мы... Сказал один дурак: «Реки – вспять!» - и пошло-поехало: «Повернем, что нам стоит!» Не повернули, только миллиарды угробили. А может, свои мешки им набили – не знаю. Так вот. Отдали бы нам, ветеранам, эти деньги, тогда и фронтовые награды не стыдно было бы носить. А то прицепить не на что: пиджак-то, вишь, рваный... Вот получается: сначала отцов наших раскулачили, а теперь и нас добивают.
Старик отдышался, опять закурил.
- Самосад? – поинтересовался я.
- Если бы! – зыркнул глазами. – Окурки сушу... - И уже на прощание: - Ты уж извини, угостить тебя нечем... Нынче ведь как: дрова привезли – бутылками плати, распилили – опять бутылки, огород вспахали – деньги не берут. Это, говорят, макулатура... Кстати, сегодня жена принесла из магазина пять пряников. Уважили, значит, ветерана...
Иду по зимней улице. Из головы не выходят эти пять пряников... Что это, издевка над бывшим фронтовиком, инвалидом? Ему бы в лучший госпиталь, ему бы отличное питание! И всё бесплатно, ибо за его пролитые кровь и пот государство до сих пор так и не рассчиталось с ним, как и с тысячами других ветеранов.

Иван ГРИШИН, спец. корр. «Советского воина», Рязанская область

Присылайте комментарии на e-mail
Либо обсудить на forum.kadom.ru